Журнал "Музыкальная жизнь" / 03.05.2020. (ссылка)

АЛЕКСАНДР МАЛОФЕЕВ: ЧАЙКОВСКИЙ РЯДОМ СО МНОЙ С ДЕТСТВА.

Среди множества событий, посвященных юбилею П.И. Чайковского, заметно выделяется выпуск фирмой Sony Classical полного собрания симфоний и инструментальных концертов величайшего русского композитора в исполнении ГСО РТ под управлением Александра Сладковского, в записи которого приняли участие многие выдающиеся музыканты. С одним из них, молодым талантливым пианистом Александром Малофеевым (АМ) побеседовала Ирина Шымчак (ИШ).


ИШ: 7 мая мир отмечает 180-летие со дня рождения П.И. Чайковского. Вы приняли участие в записи полного собрания симфоний и инструментальных концертов Чайковского вместе с Государственным симфоническим оркестром Республики Татарстан под руководством Александра Сладковского, которая вышла 1 мая на лейбле Sony Classical. Что именно исполняли вы?

АМ: Мне доверили Первый концерт. У нас с Александром Витальевичем Сладковским – очень теплые отношения. Сначала он предложил мне исполнить для записи Третий концерт, а когда узнал, что у меня по времени не получается его сыграть, сказал: «Давай Первый». Это было очень неожиданно для меня. Я запомнил день, когда мы записывали, как невероятно светлый и наполненный весельем. Это происходило в Казани, с нами был Павел Игоревич Лаврененков, замечательный звукорежиссер из Московской филармонии…Думаю, наш тандем смог передать в музыке эту возвышенную радость. У нас была очень сплоченная команда.

ИШ: Какую редакцию концерта выбрали для записи?

АМ: Я играл редакцию Зилоти, хотя авторскую Петра Ильича тоже знаю. Тут вопрос чисто технический: все оркестры мира привыкли к версии Зилоти и настаивают исполнять именно ее. Когда организатор хочет Первый концерт Чайковского, он имеет в виду ту музыку, к которой он привык, а если с первых тактов ты начинаешь арпеджировать аккорды, это, конечно, очень красиво, но вызывает недоумение.


ИШ: Как долго работали над записью?

АМ: Около полугода. После самой сессии мы с Павлом Игоревичем продолжили работать уже дистанционно. Это очень кропотливое занятие в наушниках у компьютера: я много раз прослушивал запись, составлял списки правок, а Павел Игоревич присылал новые версии. Эта домашняя работа заняла гораздо больше времени, чем сама запись с оркестром в Казани.

ИШ: Какое впечатление у вас осталось после сотрудничества с Александром Сладковским и оркестром Республики Татарстан?

АМ: Мы много играли с Александром Витальевичем и до записи. Но Первый Чайковского с ним за пультом так и не был сыгран. Несмотря на это, на сцене ощущалась абсолютная свобода. Конечно, мы перезаписывали отдельные места с оркестром, сольные каденции тоже я писал после общей сессии. Но внутри оркестра чувствовалась удивительная вовлеченность в процесс. Я думаю, что Александр Сладковский и его коллектив – это редкий пример союза, который ставит желание творить музыку во главу угла. Нам удалось воплотить все идеи, которые у меня были перед приездом в Казань. И мне кажется, что эта запись Первого Концерта пронизана весенней свежестью и легкостью, которой нам сейчас очень не хватает. Это тот уровень взаимодействия, который не всегда получается добиться на концертах даже с несколькими репетициями.

ИШ: А как Петр Ильич вошел в вашу жизнь?

АМ: Я не помню, мне кажется, он рядом со мной с детства. И «Времена года», и Детский альбом, и концерты – это то, что заложено в нас с нашими генами. Вы не замечали, что Первый концерт сейчас является частью популярной и массовой культуры? Он на самом деле великолепен, и частота его исполнения не делает его хуже.

ИШ: Раз уж мы вспомнили про детство, давайте поговорим о том, как все начиналось. Когда вы впервые почувствовали, что фортепиано – ваш инструмент?

АМ: Сколько себя помню, музыка всегда была рядом. В пять лет родители отвели меня в музыкальную школу имени Н.П. Осипова напротив дома, где мы жили, к тому же педагогу, у которого занималась моя старшая сестра, и этим педагогом была Елена Владимировна Березкина. Параллельно я учился в лингвистической гимназии. Конечно, иногда я сопротивлялся, но родители все-таки были непреклонны (улыбается), и за это я им очень благодарен. Я много играл на московских площадках и конкурсах. А потом в 11 лет случился первый большой конкурс в моей жизни – Astana Piano Passion, где я впервые сыграл с оркестром концерт Грига (причем играл его целиком – тогда правила позволяли). После этого конкурса, когда я вернулся в Москву, у меня появились первые сольные концерты, я начал выходить на большие сцены, часто играть с оркестрами. Мы с педагогом планировали репертуар с учетом будущих выступлений иногда на год вперед. Думаю, в тот момент, когда мне было одиннадцать лет, я и загорелся музыкой сам. А в двенадцать, после победы на VIII Международном юношеском конкурсе имени П. И. Чайковского в Москве, я перешел в Школу имени Гнесиных и продолжил там учиться у своего же педагога. Конечно, в Гнесинке мне было гораздо проще, чем раньше.

ИШ: Елена Владимировна была вашим учителем с самого начала и в течение всего обучения в Гнесинке?

АМ: Да. У нас очень теплые отношения, и, когда год назад я поступил в Московскую консерваторию к Сергею Леонидовичу Доренскому, наше общение не прервалось. Я очень люблю каждый раз с ней встречаться. Ее мнение, думаю, всегда будет одним из самых ценных для меня.


ИШ: Именно она была тем самым педагогом, который поставил вам руки, ввел в профессию музыканта?

АМ: Да, эти руки, которые она дала мне в самом начале, помогают мне и сейчас. Но, как вы понимаете, наши учителя – это не только руки. Каждый музыкант, полагаю, может часами рассказывать, что для него значит человек, посвятивший ему часть своей жизни. А если это 12 лет… Скажу только, что Елена Владимировна – невероятно талантливый педагог.

ИШ: Но вашу судьбу изменил Юношеский конкурс имени Чайковского?

АМ: Безусловно. Я сыграл Второй концерт Сен-Санса на сцене БЗК, в 12 лет. Именно тогда я, наверно, действительно почувствовал ответственность исполнителя перед публикой, перед людьми, которые в тебя верят и поддерживают. Это был по-настоящему переломный момент, момент взросления. Я понял, что выбор сделан. А дальше в 2014 сразу была Гнесинка с ее удивительной атмосферой, во многом созданной нашим директором Михаилом Сергеевичем Хохловым. Мой рабочий ритм значительно ускорился.

ИШ: Какие основные принципы были в вас заложены в этот период обучения? Я имею в виду, стандарты игры, музыкантский опыт, то, что с вами осталось на всю жизнь.

АМ: В Гнесинке у меня появилось настоящее музыкантское общение, ведь до 12 лет я находился практически в изоляции, вне профессиональной среды. К тому же, готовясь к поступлению в Гнесинку, в лингвистической гимназии я перескочил из шестого в седьмой класс посреди года. Я стал серьезнее заниматься музыкой, и взаимоотношения с одноклассниками сошли «на нет». В Гнесинке я обрел наконец свой дом, попал в атмосферу творчества и общения с людьми, одержимыми тем же. Мы вместе все обсуждали и сейчас вместе учимся в консерватории. Думаю, для музыканта очень важно как можно раньше оказаться в своей среде обитания, в том числе и рядом с более старшими товарищами.

ИШ: Эта дружба продолжается?

АМ: Да, кто-то поступил в консерваторию, кто-то уехал за рубеж, но мы переписываемся. Самые теплые воспоминания у меня остались от этой школы.

ИШ: Как прошли выпускные экзамены в Школе имени Гнесиных, и что было в программе по специальности? Это было легко или трудно?

АМ: На самом деле получился экспромт, потому что я только приехал с конкурса в Китае и попал «с корабля на бал». В Пекине был большой пятитурный марафон. Я жил там около месяца, и все это время занимался по двенадцать часов. Когда я вернулся, нужно было закончить школу не только по специальности. Это был тяжелый период. Пришлось повторять Баха и этюды накануне. Многое, конечно, было в руках, так что экспромт удался. В итоге играл Аппассионату Бетховена, Вторую сонату Рахманинова, Этюд Шопена, «Мазепу» Листа.

ИШ: После окончания Гнесинки вы поступили в Московскую консерваторию к Сергею Леонидовичу Доренскому, но успели отучиться у него неполный год. Каким он вам запомнился?

АМ: Какой-то невероятный свет он излучал каждый раз, когда мы встречались. Я был у Сергея Леонидовича практически все возможное время в Москве. Он интересовался всем: что происходило в поездках, как мы жили в гостиницах, какой рояль предоставили для выступления…Я постоянно звонил ему, когда уезжал. Мы строили планы на будущее. Сергей Леонидович – это легенда Московской консерватории и всей российской культуры. Можно долго говорить о его профессиональных качествах, они всем известны, но я запомню его как невероятно доброго, трогательного человека. Этот короткий срок, который я провел с Сергеем Леонидовичем, стал для меня самым спокойным временем в моей еще не очень долгой жизни. Наверно, я по-настоящему нашел себя.


ИШ: Он что-то в вас добавил, что-то подправил или улучшил?

АМ: На всю музыку (это происходило из его огромного опыта) Сергей Леонидович смотрел с невероятным спокойствием, как бы сверху охватывая ее под призмой своей жизни. Он знал все ноты основного репертуара, знал, что там написано, наизусть. Один лишь раз он взял ноты, когда я играл сонату Метнера… Он постоянно слушал мои записи, которые я привозил из поездок, сам просил их включить. Эту способность общего охвата произведения, очень ценную, надеюсь, в какой-то мере я смог от него взять.

ИШ: Сейчас все учебные заведения перевели на дистанционное обучение. Как, по-вашему, дистанционный процесс влияет на качество обучения в музыкальных учреждениях?

АМ: Я воспринимаю это как временное зло. Для музыканта, если не брать в расчет самостоятельную работу за инструментом, когда уединение – это плюс, дистанционное обучение с педагогом по специальности, да и с другими педагогами, безусловно, теряет в качестве. Сам процесс личного общения, отношение, опыт педагога имеют огромное значение, а экран не дает этого почувствовать. Это не восполнить. К тому же неизбежно возникает преломление звука, это чисто техническая, но гигантская проблема.

ИШ: После побед на Юношеском конкурсе имени Чайковского и Grand Piano Competition вы стали юной звездой, вероятно, у вас появился профессиональный менеджмент. Кто определяет вашу гастрольную карту, ваш репертуар и частоту выступлений?

АМ: Репертуар и частоту выступлений в настоящее время определяю я сам, а все технические вопросы – сайт и общий график – планирует моя мама. В каждой стране, конечно, есть люди, которые занимаются именно этой страной, но в целом вся техническая работа лежит на моей маме. Если говорить откровенно, ни одно большое концертное агентство не будет заниматься сайтом, графиком, прислушиваться к артисту так, как самый близкий человек.

ИШ: Как вы выбираете то произведение, которое будете учить? Почему ваше сердце обращается конкретно к чему-то? Или концертный менеджер вам советует?

АМ: Сольную программу определяю только я сам. Программу с оркестрами решаю с дирижерами, с которыми играю. Когда меня что-то волнует, я просто не могу от этого отказаться: например, на данный момент меня тянет к Рахманинову. Рахманинов вообще лейтмотив моей жизни. Пока не могу остановиться. Играю Третий концерт, Второй. Рапсодию, Четвертый концерт сейчас учу. Первая соната тоже стоит на следующий сезон, и Первый концерт. Рахманинов – это то, чем я сейчас дышу. Стараюсь также брать в меру возможностей произведения Метнера, чувствую к ним влечение. Но, к сожалению, Метнер не так популярен в зарубежных странах, как, к примеру, Рахманинов, и возникают некоторые проблемы с организаторами

ИШ: Резюмируя, вы играете Первый и Второй концерты Чайковского, Второй, Третий, Четвертый концерты, Рапсодию на тему Паганини Рахманинова, обе сонаты Рахманинова, Третий Прокофьева, может что-то не знаю или упустила?

АМ: Первый и Второй концерты Прокофьева тоже в работе. Много и других: Бах, Моцарт, Бетховен, Григ, Сен-Санс, Лист…

ИШ: Ух ты. Причем, в 15 лет вы уже играли Второй концерт Рахманинова и Третий Прокофьева. Но это все вещи, которые сами по себе являются сложнейшими не только в смысле техники, но прежде всего – смыслового наполнения. Их и зрелые пианисты не всегда осиливают. Как вы их учили, что помогало?

АМ: Третий Прокофьева я сыграл еще в тринадцать лет. В первый раз я исполнил его в Большом театре на десятилетнем юбилее фестиваля «Crescendo». Это было невероятно сложно на тот момент, особенно учитывая мой скачкообразный рост в программе. Собственно, после 11 лет я очень активно начал расширять репертуар. Я горел этой музыкой, это соответствовало моему жизнерадостному настрою на будущее, и до сих пор Третий Прокофьева – это самый популярный концерт в моем репертуаре по исполнениям.

ИШ: Самый популярный или самый любимый?

АМ: Сложно сказать «самый любимый» про какой-то концерт, когда существует Третий Рахманинова, например. Это все очень о разном.

ИШ: Есть еще и два прекрасных концерта Шопена…Кстати, за Шопена вы еще не брались?

АМ: Нет, пока не играл. К концертам Шопена нужно прийти с каким-то неудержимым желанием. Так же, как и к концертам Брамса. Меня эти два композитора пока ждут. Я сейчас играю много сольных сочинений Шопена и Брамса: сонаты, скерцо, различные миниатюры. А для их концертов, мне кажется, требуется определенное состояние… На данный момент его нет.

ИШ: Вы растете, меняетесь сами, меняется ваше восприятие мира и музыки. А ваше прочтение этих концертов с возрастом меняется?

АМ: Новые краски появляются с каждым новым выступлением. На сцене происходит что-то неуловимое, что-то неповторимое, то, что невозможно сыграть одинаково. Конечно, для исполнения Третьего концерта Прокофьева нужны серьезные технические возможности, которые, очевидно, у меня выросли с 13 лет. Но этот концерт – как искра, это концерт-метеор, и только когда ты сыграешь его больше 20 раз, приходит ощущение сжатия до одного маленького пикселя, который пролетает, как комета над головой, и исчезает. Как-то так я это ощущаю.

ИШ: Наверно, так и есть. Для меня, например, Прокофьев – самый солнечный композитор.

АМ: Ну, не весь. Второй концерт очень отличается от Третьего, это не искра, это абсолютно какая-то бездна… Я не знаю даже, как описать словами мое отношение к этому концерту.

ИШ: Вы его играли?

АМ: Я готовил его к этому сезону. Сейчас отложил, учу новое. Я очень жду, когда он понадобится, потому что, мне кажется, наравне с Третьим Рахманинова он является самым непростым по форме, содержанию и нагрузке, конечно.

ИШ: А я впервые его услышала в гениальнейшем исполнении Владимира Крайнева. Мне кажется, у Крайнева он получался удивительно светлым и даже как будто праздничным.

АМ: По моим собственным ощущениям, Владимир Крайнев умел привнести надежду абсолютно в любую музыку.

ИШ: В среднем сколько времени у вас уходит на освоение материала любого концерта?

АМ: Все время, что у меня есть, и это касается абсолютно любого концерта. Это никак не измеряется в часах. Например, Третий Рахманинова я выучил очень быстро, за месяц. При этом, когда перед выступлением начинаю его вспоминать, не вижу для себя той границы, куда я могу в нем прийти, как в некоторых других произведениях. По драматизму, смысловой наполненности и, при этом, ясности тем, я не могу сравнить его ни с одним фортепианным произведением. В этом смысле он требует бесконечное количество времени.

ИШ: Но у него есть такая особенность, что он быстро уходит из рук. Пианисты мне говорили, что именно Третий Рахманинова каждый раз надо учить как будто заново.

АМ: Это, видимо, очень индивидуально. Рахманинов был великим пианистом и играл все, что написал, сам. Лично для меня есть гораздо более неудобные сочинения. У меня самого есть разные записи этого концерта, и как правило, Третий Рахманинова – как раз такое произведение, где очень важен контакт с дирижером, чтобы ничто не противоречило музыке. Важно, чтобы все музыканты на сцене были в гармонии, поэтому для меня темп, например, главной партии – не основной вопрос в этом произведении. Хотя я заметил: вне зависимости от того, что вы делали на репетиции, дирижеры перед этим концертом Рахманинова входят в какой-то транс…Что-то есть мистическое в этом, мне кажется.

ИШ: Продолжим тему композиторов. Метнер, Рахманинов, Прокофьев. Из произведений этих авторов у вас запланированы ближайшие концерты в Америке, Италии, Испании. Они наиболее востребованы за рубежом, или это то, что вы любите?

АМ: Почему-то сейчас, действительно, неожиданно для себя я заметил, что моя программа в основном представляет русских авторов. Я не считаю это каким-то перекосом. Для меня процесс выбора программы очень сложный и, как правило, мучительный. Новая программа придумывается с гораздо меньшим энтузиазмом, чем делается. Нужно что-то выбрать, а перед тобой вся музыка мира – это очень сложно. Трудно объяснить, но моя душа сейчас лежит именно к русской музыке, написанной приблизительно в одно время. Что-то связывает мое мировосприятие с Метнером, Рахманиновым, Прокофьевым.

ИШ: А какие у вас вообще отношения с композиторами? Вы их воспринимаете как авторов текста или как живых людей?

АМ: Когда ты слушаешь музыку, невозможно вообразить, как Рахманинов или Прокофьев творили свои шедевры. Это абсолютные боги для меня. Но когда я на сцене, для меня существует только рояль, и я могу выразить за ним все, что угодно, все, что я на данный момент ощущаю. Мне кажется, композиторы сами отступают перед своими же творениями, словно уходя на второй план, предоставляя музыке жить своей собственной жизнью.

ИШ: Что вы слушаете для себя, когда вдруг появляется свободное время?

АМ: Как правило, симфоническую музыку слушаю гораздо чаще, чем фортепианную. Симфонии Шостаковича, Малера, Рахманинова, иногда какую-то оперу. Музыка в моих ушах звучит всегда, потому что я нахожу себя в ней. Я постоянно в наушниках.

ИШ: А кто из великих пианистов прошлого ближе вам по звуку?

АМ: Великих пианистов двадцатый век оставил очень много. Для меня основное значение в жизни имеют три: это Сергей Рахманинов, Гленн Гульд и Владимир Софроницкий.

ИШ: На вашу жизнь большое влияние оказали выдающиеся музыканты уже нашего времени: Владимир Спиваков, Денис Мацуев, Александр Сладковский. Что для себя вы бы взяли от каждого из них, какие качества вам импонируют?

АМ: В них есть что-то невероятно притягательное. Эти качества у всех разные: кто-то держится очень высоко, в стиле Артуро Тосканини, кто-то, наоборот, позиционирует себя «ближе к народу», но каждый из них на большой сцене – это абсолютное солнце, на которое хочется смотреть и от которого невозможно оторваться. Именно общение с такими людьми, как Владимир Спиваков, Денис Мацуев, Александр Сладковский, Валерий Гергиев, Риккардо Шайи и многие другие, с кем мне посчастливилось встретиться, дает чувство уверенности, спокойного отношения к музыке, то, что пропагандировал Сергей Леонидович Доренский. Это ощущение того, что ты нашел свое место в жизни, и ты просто творишь музыку. Не надо ничего искать. Надо просто положить руки на рояль и прислушаться к тому, что ты играешь.


ИШ: В конце декабря прошлого года вы играли с Михаилом Плетневым и РНО Концерт для фортепиано с оркестром фа мажор Гершвина. Помните, что он вам тогда говорил?

АМ: Михаил Васильевич говорил мне то же самое, что я только что сказал. Потом мы еще раз с ним встречались и обсуждали мой репертуар. Он мне рассказывал про Четвертый концерт Рахманинова. Подсказал, что для того, чтобы сыграть этот концерт, нужно очень много желчи. И это имеет место быть, потому что порывы, которые идут на взлет во всем творчестве Рахманинова, в последнем его концерте почему-то не доходят до вершины. Они все время задыхаются. Это то, что пришло к Рахманинову с возрастом.

ИШ: Но он же написал его за границей, в эмиграции, когда был оторван от своей любимой России. Ему просто не хватало воздуха русского, как бы банально это ни звучало. Кстати, вы были в рахманиновской Ивановке?

АМ: Нет.

ИШ: Туда надо поехать обязательно. Когда вы там окажетесь, поймете, чего ему не хватало на чужбине.

АМ: Да. А Михаил Васильевич – это вообще олицетворение спокойствия в музыке. Мне кажется, никто никогда не видел его волнующимся или в гневе. Это пример той самой мощи, которая может скрываться за любым лицом и любыми руками, но она невероятно притягательна. Смотришь, как завороженный.

ИШ: 27 и 28 мая вы должны были играть сольные концерты в Испании. Программа – красивая и сложная: Симфонические этюды Шумана, 4 пьесы для фортепиано опус 119 Брамса, «Думка» Чайковского, Вторая соната Рахманинова и Соната-воспоминание опус 38 Метнера. Это новая программа?

АМ: Частично, да. Изначально в ней планировались «Времена года» Чайковского, но, к сожалению, они не подошли по техническим причинам. В первом отделении были Брамс и Шуман, во втором – «Времена года» Чайковского. Когда я учился в Гнесинке, передо мной стояла задача постоянно идти вперед, учить что-то новое, что-то еще и еще. Потом я выпустился, и у меня появилось желание поиграть миниатюры. Ну, а какие миниатюры могут быть более гармоничными, чем «Времена года» Чайковского? Я считаю, что это вершина этого жанра. Но, к сожалению, я так и не исполнил эту программу. Я должен был играть ее в конце февраля в туре по Италии. Я приехал туда как раз в те выходные, когда количество заболевших коронавирусом резко выросло с 10 до 100 человек. В этот же день все закрыли, и организатор концерта посоветовал мне срочно уехать. Тогда это было очень неожиданно, а теперь весь мир закрыт… Но планы из-за карантина все равно не сбиваются. Я сижу и учу. На осень уже заявлены новые произведения.

ИШ: А Симфонические этюды Шумана будут играться?

АМ: Они планировались для американского турне в октябре. Но опять же, мэр Лос-Анджелеса сказал, что концертов не будет до конца года. Скажу честно: я очень жалею, что нигде не исполнил эту программу, ведь для пианиста самое важное, чтобы то, что ты делаешь дома, в одиночестве, потом было исполнено для зрителей. Иначе появляется тревога и накрывает ощущение прострации. Нехватка залов, нехватка зрителей… Но эта проблема сейчас не только у меня.

ИШ: Как изменился ваш образ жизни на самоизоляции?

АМ: Мой образ жизни изменился не так сильно: я так же встаю, так же сажусь за инструмент и провожу за ним примерно все время. Изменилось только то, что отсутствуют концерты. Конечно, резкое прерывание этой зависимости от сцены как будто растворяет тебя.

ИШ: Раньше вы все время путешествовали, а теперь находитесь в одном месте. Это не раздражает?

АМ: На самом деле, когда я выезжаю с концертами, я не так много вижу других стран, городов. Смысл путешествий скорее в познании новых людей.

ИШ: А вам вообще легко общаться с людьми?

АМ: Мне общаться с людьми легко, но у меня не получается общаться с ними часто. Гораздо чаще я общаюсь с инструментом.

ИШ: Каким, вы думаете, будет мир, когда наконец границы откроют и разрешат массовые мероприятия, в том числе выступления в концертных залах?

АМ: Все очень сильно зависит от сроков. Многие говорят, что в этом году уже не будет выступлений. Летом у меня должен был состояться дебютный тур по Америке, было запланировано участие в больших музыкальных фестивалях. Если концерты начнутся только со следующего года, думаю, будет очень тяжело и музыкантам, и публике. Основной процент зрителей – это люди, постоянно приходящие в зал, и все держится на потребности в музыке и зрителей, и артистов. Артистам все равно придется играть. Но насколько это будет естественно и для артиста, и для человека, приходящего в зал, – это большой вопрос. Может, в регионах российских что-то начнется летом, но весь мир, Москва и Петербург, скорее всего, даже осенью еще не откроют свои концертные залы.

ИШ: Если постараться объяснить словами, что для вас – музыка?

АМ: Музыка может заменить человеку все, что угодно. Это и эмоции, которые ты получаешь у инструмента, и удовлетворение на физическом уровне. Музыка – это что-то абсолютно неотделимое от меня. В то время, когда я сам не играю на инструменте, я всегда ее слушаю. Это моя половинка, с которой я настолько сросся, что карантинная попытка оторвать от меня какой-то ее кусок – трагичная ситуация. Не исключаю, что эта вынужденная самоизоляция обострит депрессивные настроения у людей. Но я очень надеюсь, что этот период в скором времени останется в прошлом, а музыка поможет нам справиться с его последствиями.

Москва / 3 мая 2020

Ирина Шымчак.